* *
*
Расстаемся.
Киоск. Остановка.
И
автобус 12-й ждет,
И
в улыбке – печаль и неловкость,
Как
у птицы ручной, опрокинутой в лёт.
Созвонимся.
Рукой ты махнула,
Поплыла,
ускоряясь, земля,
И
от этого шума и гула
Сиротливо
душа замерла.
Я
стою, ожидая чего-то,
Ощущая
распад и разъятие клеток
Отцветающих
лилий, как будто на годы
Увезла
ты звенящее лето.
* * *
На остановке, ощущая рок,
Мной движущий, я был печален,
У рта струился ветерок,
И косо падавший снежок
Едва-едва был различаем.
Мне было грустно. Отчего,
Я сам не знал и не старался
Узнать, лишь чувствуя щекой
Вкруг обступившее
пространство.
Ещё звучал твой голос мне,
Сказавший что-то на прощанье,
А что – не помнил я. В окне
Был свет. И билось, не
вмещаясь,
В груди упруго сердце.
Потому,
Что в мире всё неразделимо:
И голос, произнесший моё имя,
И снег, кружащийся во тьму.
Ещё звенело тонкое стекло
И расцветал жасмин и ландыш
Надежд моих. Тепло
Хранило сброшенное платье
На спинке стула. Отчего
Мне было грустно, я не
помнил…
В бегущей череде веков
Спешил мой век,
немыслимо огромный.
* * *
Всё наваждение и сон,
Дней золотых изменчивые иды,
В которых странствует Ясон,
Искатель солнечной Колхиды.
Пока рассвет – и не украдено
руно,
И не покинуты гречанки,
Пока есть ложе и вино,
Не торопись туда,
где корабли и
чайки.
Не торопись, успеешь ты
отплыть:
У моря много дней и далей,
Пока не спрядена у Ариадны
нить
И медь в цене,
и нет в помине стали…
Проснувшись рано, ты лежишь,
Ловя далёкий шум прибоя,
В углу попискивает мышь,
Своей довольствуясь судьбою.
Всё – наваждение. И в дрёме
полусна
Ты думаешь о том, что сын
взрослеет,
Что дорог нынче хлеб, и
ранняя весна
У взморья переменчива. И с
нею
Какой-то грек, по слухам царь
Далёкой области иль острова
Родоса
Или Итаки, отплывает, словно
встарь,
И будто бы нужны ему матросы…
